Интервью филиппенко александр: Александр Филиппенко: ходите в хороший театр — будете долгожителями – Александр Филиппенко рассказал «РГ» о своих главных принципах — Российская газета

Александр Филиппенко: ходите в хороший театр — будете долгожителями

Организовать интервью с Александром Филиппенко — непростое дело, так как в свои 75 лет актер невероятно востребован. График артиста расписан спектаклями с его участием и сольными концертами на год вперед. Точное время интервью актер уточняет в полночь после репетиции у Кирилла Серебренникова, а на следующий день как истинный Азазелло предлагает встретиться на Патриарших прудах. Сам же разговор состоялся в одном из кафе, где актера все знают в лицо и готовы выключить музыку для удобства нашей беседы.

— Александр Георгиевич, вы живете на Патриарших прудах? Расскажите, сыграв в разных версиях «Мастера и Маргариты»: в сериале Владимира Бортко — Азазелло и в фильме Юрия Кары — Коровьева-Фагота, чувствуете ли мистическую атмосферу этих мест?

— Я точно чувствую, что здесь абсолютная энергетическая воронка, это 100%. Я часто любил из Театра им. Вахтангова иногда пешком пройти переулками, не сразу на Спиридоновку с Никитских Ворот, а чуть сделать кружочек и зайти на Патриаршие, где можно спуститься к воде. Кстати, предложение от Бортко я получил здесь, на Патриарших прудах. Ко мне приехал родственник, я пошел показывать ему Патриаршие пруды, и надо же, что именно в это время, в этот час из Питера приехали выбирать точки для съемок сам Бортко и его художник и оператор. Мы обошли пруды вместе, он подошел, сказал: «Ты меня не знаешь, я тебя знаю, будешь сниматься у меня?» Я тут же сказал: «Да».

— Вы наиболее всего известны благодаря ролям отрицательных персонажей: помимо Азазелло и Коровьева вы играли Ричарда Глостера в «Черной стреле», да того же Кощея Бессмертного в советском фильме-сказке. Как вам удается сделать эти образы обаятельными?

— В «Там, на неведомых дорожках…» (где актер исполнил роль Кощея — прим. ТАСС) текст был Эдуарда Успенского, писателя-сатирика, с которым я был хорошо знаком по студенческому театру. Конечно, там был второй и третий план в подтекстах. К сожалению, когда я снимался в «Бедной Насте», был американский консультант, он прямо вскакивал и кричал: «No, no, никакой чеховщины, никакой ибсеновщины! Никаких полутонов!» Технологии такие: главное — сюжет, крючок. Этот тривиальный текст ты не очень воспринимаешь, но зато следишь за ситуацией. А что будет с этой бедной Настей, вы узнаете за пять минут до конца двухсотой серии, — так специалисты по ведению сценария умеют все растянуть. Но это технология, это так же как: не нравится немецкая машина, купи японскую, но не нарушай технологии. Поэтому сейчас отказываюсь, все знакомо, все сыграно было уже в те времена.

— Вы уже почти десять лет не играете в кино… 

— Да, знакомо все, ясно. Наоборот, просят все стихи, литературные программы: «Ухо отвыкло от стихов, умоляю, читайте». Или вот сейчас с моноспектаклем «Гоголь. Шнитке. Мертвые души» буду выступать. Потрясающе, удовольствие огромное. И публика это чувствует, и, благодарная, приходит за кулисы обязательно. Это очень здорово. И особенно когда полтора-два часа идет концерт, в конце возникает вот эта пауза. Кто держит паузу, тот самый главный король, потому что в паузе и происходит главный обмен и мыслями, и энергетикой. Если это хороший спектакль и хорошие актеры, хорошие тексты, то зритель в этот момент проживает еще одну жизнь. Я говорю: ходите в театр, хороший театр, будьте долгожителями. 

— Вот в чем ваш секрет! 

— А я в это время получаю энергию. То есть я отдал все целиком… И вот когда я читаю «Один день Ивана Денисовича», два часа почти, ну что вы, это такое полное облегчение. Я выхожу после спектакля — почти летаю над землей. Поэтому хочется пройти пешком, невозможно в машину сесть, чуть-чуть хочется пройти от служебного входа, еще немножко: на небо посмотреть.

— А с какими вопросами зрители к вам подходят за кулисы?

— Я однажды сыграл пожилого героя-любовника у Дмитрия Долинина в фильме «Убегающий август», 1989 год. Этот фильм до сих пор показывают, и ко мне самые неожиданные отклики приходят. История такова: я был «убегающим августом», а героиня — «цветущим маем», провели лето вместе, она обещала звонить, приехали, она все не звонит. Он ходит по квартире и как-то неожиданно включает газ, так заканчивается это все. Где-то на Урале ко мне подходит на гастролях молодой парень из организаторов, отводит меня в сторонку и говорит: «Александр, вы спасли мне жизнь! В армии я узнал, что моя девушка вышла замуж за другого, а вечером показали ваш фильм, я в конце подумал: неужели был такой дурак, как Филиппенко? И что я буду так переживать? Я открою газ? Нет!» Вот такие неожиданности.

— В понедельник вы отмечаете 75-летие, что для вас значит эта цифра?

— Вы знаете, такой возраст странный, не знаешь, то ли благодарить за поздравления, то ли принимать соболезнования. Еще недавно 75-летние старички мне казались дремучими дедушками, а сейчас я уже считаю, что 75 — это самый расцвет жизни и есть возможность заработать. Так случилось, буквально с начала года вдруг — звонки. Неожиданный звонок играет в жизни актера главную роль. Звонили в феврале, говорили: вы не могли бы принять концерт в филармонии на 5 апреля 2020 года, я говорю: «Беру!», потом вдруг звонок от Кирилла Серебренникова, у него появилась возможность репетировать новый спектакль в театре. Он сделал предложение сыграть в постановке по пьесе Мартина Макдонаха «Палачи», там у меня значительная роль, очень интересная. Не прошло и двух месяцев, как вдруг звонок из Театра наций, и там предложение — на Новый год. Это будет серьезный спектакль, по немецкой классике, будет ставить Тимофей Кулябин «Разбитый кувшин» Генриха фон Клейста, это очень интересно. В Большом зале Консерватории им. Чайковского 26 сентября я буду читать Гоголя, будет звучать фортепиано — «Гоголь-сюита» Альфреда Шнитке. 1 ноября этот моноспектакль будет в Концертном зале имени Чайковского. Вы представляете, 11 октября будет мой сольный концерт в Концертном зале Правительства Москвы, а в довершение мне звонят из Союза театральных деятелей — подходит финал Году театра, концерты в разных городах России, и просят принять участие, сейчас все это обсуждается. В Театре Моссовета обязательно пройдет такой вечер. И совсем по секрету, позвонили уже на январь, сделали предложение, сейчас идут переговоры на сольный концерт, просят юмор и сатиру: Зощенко, Гоголь, Платонов, Жванецкий, кроме того, просят стихи: «Дайте Пастернака и Левитанского». И у меня уже почти готова программа «Окно, горящее в ночи», в ней будут и Есенин, и Пастернак, и Окуджава, и Высоцкий, и ранний Бродский.

— А как эти стихи будут вместе сочетаться?

— Дорогая, вы попали в самое больное место. Я привык, когда мне дают готовый сценарий, а сейчас очень ответственно и опасно быть самому автором своей программы, это тяжело. Я привык работать с хорошими режиссерами: легендарными Робертом Стуруа, Романом Виктюком, Дмитрием Крымовым, Марком Розовским, Адольфом Шапиро… Я оканчивал очно-заочный актерско-режиссерский факультет в Щукинском училище в 75-м году. А сейчас приходится быть автором сценария.

— Находите силы на это?

— Мы сейчас с вами чайку выпьем, и будут силы. Трудно, но есть опыт. Отвечу строчкой Пастернака: «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба, и тут кончается искусство, и дышат почва и судьба». Почва — это то, где ты вырос, что прошел и что было в твоей судьбе, какие встречи. Я бесконечно благодарен судьбе, потому что все, что во мне есть хорошего, появилось благодаря Физтеху — МФТИ — в 60-е годы, потом была эстрадная студия МГУ «Наш дом», потом Театр им. Е. Вахтангова — академический, консервативный театр, — я пришел уже опытным актером. Мой академик был Михаил Александрович Ульянов (бывший худрук театра — прим. ТАСС), и я всегда смотрел на своего старшего товарища. Я играл почти все вторые роли при нем: он играл Ленина, я — Бухарина, он играл Сталина, я — Жданова, он играл Степана Разина, я — помощника Степана, он — Ричарда III, я — Бекингема.

— И все-таки, вы выступаете пока только как актер. Не хотите сами попробовать себя в качестве режиссера? 

— Нет, нет, столько прекрасных режиссеров, от них должна идти концепция, меня Физтех научил грамотно и хорошо разрабатывать формулу, которую я получил от кого-то другого. Но я чувствую, что какие-то две клеточки, которых нет у меня, работают у Роберта Стуруа, он мне выдает, я — раз, захватываю и развиваю. 

— Почему вы выбрали тогда техническую специальность? Рассматривали возможность пойти учиться на актера?

— Начало 60-х, атом, космос, Гагарин — какой ВГИК? какой ГИТИС? Когда меня пригласили в студию «Наш дом», я уже окончил три самых страшных курса МФТИ. В 1969 году я уже был старшим инженером в Институте геохимии Академии наук СССР, и, если бы наш театр не закрыли с формулировкой «В Чехословакии все со студенческих театров начиналось» и надо было решать, кем быть дальше, все могло сложиться иначе. А тут и в кино предложения, и Юрий Петрович Любимов сказал: «Раз их театр закрывают, пусть к нам ребята приходят». Здесь все — почва и судьба. Но потом опять поворот: я играл Ихарева в «Игроках» Гоголя в Щукинском училище. Этот дипломный спектакль был очень хорошим, и мне сказали, что худсовет предлагает перенести его на большую сцену — в Театр им. Вахтангова, это было как перелет на другую планету: с Таганки на Арбат. А через 20 лет у меня был двухчасовой разговор с Ульяновым, когда я уходил на вольные хлеба.

— Страшно было?

— Очень было страшно, но в 1990-е годы у нас было счастливое время. Тогда кто-то умел хорошо торговать, кто-то — воровать, а кто-то хорошо выступал. У меня были четыре концертные программы. Потому что, чтобы быть в форме, у актера всегда в запасе должен быть концертный номер, и у меня было много концертных программ, мы объездили всю Европу на туристических кораблях. Как-то в разговоре с Александром Градским (певец, автор песен, композитор — прим. ТАСС) он мне сказал: «Что тебе печать ИП — карман оттянет? Переходи на самостоятельную дорогу». Я об этом Ульянову сказал, подписал письмо, и так я с 1995 года сам по себе. А молодым я говорю: кроме того, чтобы иметь концертный номер, умейте правильно составить договор, в особенности следите, что там мелким шрифтом написано.

— В чем вам, как актеру, помогает техническое образование?

— А во всем помогает. Главное — видеть концепцию. После полминуты разговора ты понимаешь, кто твой партнер и корректно ли поставлена им задача, это очень важно, и этому научил Физтех.

— Получается, вы умеете видеть людей?

— Можно сказать, да. А еще на Физтехе с первого дня учили думать по-другому.

— У Кулябина вы играете в Театре наций, какой там будет ваш персонаж: положительный или отрицательный? 

— Как раз такой, как надо, — трагифарс мой любимый, очень серьезная работа. 

— Вы уже репетируете? 

— Мы прочитали, встретились с режиссером, остались довольны, но вот ноябрь, декабрь, январь — работа. 

— А у Серебренникова такой же персонаж? Трагифарс? 

— Да, такой же, в «Палачах», такой главный бандит. Но театральный. Знаете, «Гоголь-центр» — это совсем другой театр, молодой. Мне очень интересно. Когда вокруг все молодые — это так здорово, я все время думаю, в чем мне надо явиться на репетицию, слежу за этим.

— Кто вам помогает модными советами?

— Жена и дочка.

— Пытаетесь эпатировать? Я видела, на шоу «Вечерний Ургант« вы приходили в перьях.

— Да, ну а как же? Это входит в условия жизни актера, каждый раз новый образ. Раньше я не понимал эти фирмы, какой Chanel или Moschino — понятия не имели мы ни о чем. А сейчас дочка мне говорит: сегодня вот это не надо, а надо это. Дочка и жена в этом хорошо ориентируются, а я только хожу с кошельком.

— Как к вам относятся молодые актеры? Как к учителю?

— Отношение прекрасное, все в понимании, но я стараюсь в чужой монастырь со своим уставом не лезть, я очень внимательный в этом плане, мне все интересно. Я свой опыт встраиваю в их технологии. И мой образ, к счастью, он не сплошной, он такой вставной номер в этой пьесе, он пришел и ушел, поэтому мне в этом плане легко.

— Расскажите, а как вам работается с Кириллом Семеновичем?

— Замечательно! Когда я у него что-то спрашиваю, он все очень тихонько и точно формулирует. От работы получаю огромное удовольствие. Как раз сейчас вы застали тот самый волнительный момент, когда вот эти прогоны на сцене, когда все — каша и кажется, что все распадается, но Кирилл держит уверенно штурвал в руках, и к середине сентября все будет готово.

Опыт у меня большой по жизни, бывали и авангардные, и консервативные ситуации, и когда я соглашался, то понимал примерно, что меня ждет, и аккуратно, без шапкозакидательства, внимательно слушаю и записываю за Кириллом Семеновичем. Во время репетиции он говорит какие-то слова не мне — актерам, которые потом я, может, шепну им, очень четкие слова. Как один из примеров — «не уходите в физиологию», это значит не уходить в быт. Органично все, потому что у Макдонаха — это не бытовой театр, он над бытом, чуть-чуть формотворчества надо добавить, чуть-чуть «мейерхольдовщины». «Не превращайте слова в мусор» — вот как говорит он классно.

— Последний вопрос — может быть, есть какие-то роли, которые вы хотели сыграть, но предложений пока не поступало?

— Нет, только от режиссера все, это очень важный момент. Пока вот эти литературные программы, и их достаточно — Гоголь, Зощенко, Платонов, Булгаков, стихи — Левитанский, Окуджава, — там есть что сказать людям для их образного мышления, передать месседж через эти стихи, там все сказано, надо только проявить талант медленного чтения. Поэтому они великие, поэтому вычеркните все и опубликуйте Пастернака: «Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, над рукописями трястись. Цель творчества — самоотдача».

Беседовала Екатерина Выборова

Александр Филиппенко рассказал «РГ» о своих главных принципах — Российская газета

Вышел трейлер сериала с Софи Тернер «Выжить» 10:45 Коронавирус в Китае вызвал дефицит клюшек в НХЛ 10:38 В Приморье собака загнала на дерево дальневосточного леопарда 10:32 Россияне стали чаще сталкиваться с интернет-рисками 10:30 Десантники Союзного государства отправились на учения в Псковскую область 10:25 74-летний муж бросил Памелу Андерсон через SMS 10:25 ВТБ снизил ставки по ипотеке 10:18 В Симферополе арестован директор МУП «ГорТрансСервис» 10:17 В Краснодаре лежащего на рельсах мужчину задавила электричка 10:10 В Астрахани СК проверит информацию о связи учительницы со школьником 10:09 Видео: заезд на яму в автомастерской превратился в невыполнимый квест 10:08 Рейс до Москвы вернулся в Новосибирск через три часа полета 10:07 В 37 регионах России заболеваемость гриппом и ОРВИ превысила норму 10:01 Украинская волонтер рассказала о мародерстве ВСУ 10:00 В Германии спорят, можно ли школьницам и студенткам ходить в никабах 09:58 На Кубани из-за хлопка газа в доме пострадали три человека 09:55 Обеспеченность жильем москвичей составляет 19,9 кв. м на человека 09:55 Депутат партии Зеленского заявил о гибели украинской промышленности 09:47 Новый Volkswagen Polo на старой платформе доедет до дилеров к лету 09:46 В Приморье осудили вандалов, осквернивших Вечный огонь 09:39 В Новосибирске экс-полицейского осудили за «крышевание» игорного бизнеса 09:39 Генпрокурор поручил разобраться с долгами перед бизнесом в Кургане 09:36 Ураган разогнал Boeing 747 над Атлантикой до рекордной скорости 09:36 В Бангладеш утонули 14 беженцев-рохинджа 09:30 ГИБДД призвала к осторожности из-за непогоды в Москве 09:25 • • •ВластьЭкономикаВ регионахВ миреПроисшествияОбществоСпортКультураРусское оружиеАвтопаркДиджиталКинократияЖивущие в СитиСтиль жизниВсе рубрикиДокументыСпецпроекты

Эксклюзивное интервью с актером Александром Филиппенко

Как выпускник МФТИ вдруг решил стать актером?

Еще в школе я выступал в драмкружке, даже вел передачу на радио, а потом, поступив на Физтех — с удовольствием участвовал в КВНе. Там как раз меня и увидел Алик Аксельрод, первый ведущий и создатель КВНа, и пригласил в студию «Наш Дом»- это была знаменитая театральная студия при МГУ.  Там начинали Хазанов, Фарада, Филиппов, Славкин и многие теперь известные люди. Я продолжал учиться в МФТИ, но каждый вечер ездил на репетиции и спектакли. Это определило мою дальнейшую жизнь. После закрытия студии меня пригласил к себе в театр Юрий Петрович Любимов. Я стал актером той «великой» Таганки и одновременно поступил на заочное отделение Щукинского училища. Наверное, я один из немногих актеров имеющих официально три образования:  физтеховское, актерское и режиссерское.



 



 

Вас называют «человеком-театром». Чем моноспектакли привлекают Вас как вид искусства?

Начиналось это не от хорошей жизни. Просто было мало интересных работ в театре. Мне хотелось поделиться со зрителями своими любимыми текстами, которых было много. Марк Розовский поставил со мной несколько моноспектаклей «Есенин без женщин», «Рождение человека» (по Горькому), а потом «Мертвые души» (Гоголя) — за этот спектакль я получил Государственную премию.

 

Какова программа Вашего нынешнего гастрольного тура по Америке? 

Я уже не первый раз выступаю в США. На этот раз мы привезли по отделению из двух спектаклей «Смех отцов» и «Демарш энтузиастов». Программа состоит из текстов Зощенко, Жванецкого, Довлатова, стихов Высоцкого, Окуджавы и Левитанского. Там много музыки: любимого мною классического джаза 1960-1970 гг. Кстати, звукорежиссер и ассистент — моя дочка Александра, которая работает со мной буквально с детства, но успела закончить МГИМО и написать диссертацию по истории США! Двадцать шестого октября мы уже сыграли первый спектакль в Нью-Йорке. По-моему, зрители остались очень довольны (судя по реакции зала). Спросите лучше у них! Дальше у нас спектакль в Сан-Франциско, который состоится 30-го октября, 31-го — в Пало Альто, а затем 2-го ноября в Лос-Анджелесе.



 


Чем Вам уже запомнились концерты в США? Отличается ли местный зритель, атмосфера в зале от того, что Вы привыкли видеть в России? 

Знаете, сейчас в России такая сложная ситуация, что каждый раз не знаешь, кто придет на твой концерт. Поэтому я всегда очень слежу за тем, что написано на афише, чтобы точно были определены авторы — тогда все понятно. Здесь же у меня полное ощущение, что я нахожусь среди своих друзей и единомышленников. Очень теплая и домашняя атмосфера. Я безумно рад, что на мой концерт в Нью-Йорке пришли дорогие мне Лена и Катя Довлатовы, прекрасный художник Георгий Месхишвили, мои друзья из студии «Наш Дом». В Лос-Анджелесе живет сестра моей жены с семьёй, так что в Калифорнии будет ещё много приятных встреч. Приходите!

 

Интервью: Светлана Крапивина.

С детьми. — Александр Филиппенко — Интервью — Эхо Москвы, 07.04.2001

7 апреля 2001 года
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» актер и режиссер Александр Филиппенко с детьми Александрой, Павлом и Машей.
Эфир ведет Сергей Корзун.

С.КОРЗУН: Представляйте детей, заодно и посмотрим — по старшенству, по любимости или еще как.
А.ФИЛИППЕНКО: Конечно, Сашуня первая, Сашенька моя уже выше меня скоро будет, а Паша давно уже выше и круче. Я уже давно подписываю автографы как отец Паштета.
С.КОРЗУН: Чем занимаются дети и как Вы на это смотрите, если в двух словах?
А.ФИЛИППЕНКО: Машуня школьница, заканчивает скоро
ПАВЕЛ: Почему Машуня, если Сашуня?
САША: Ну вот, как всегда!
С.КОРЗУН: Путает всегда?
САША: Очень часто.
ПАВЕЛ: У нас же самое главное, что мы сейчас сказали Маша, Саша, Паша, Саша.
А.ФИЛИППЕНКО: самое главное с прекрасным английским, с хорошим американским акцентом. И я вот свидетелем был, как просто таяли люди в Америке и не верили, что девочка эта из Москвы. Однажды была история, для меня это была полная неожиданность: когда на гастролях в Америке мы были втроем, они помогали мне как звукорежиссеры, это отдельная история. В общем, мы там оказались. У Паши английский, у Саши английский, я был спокоен, как за каменной стеной. Утром встала и уехала сама, в 6 утра поехала купить мюзикл — как назывался?
САША: В студии-54 легендарной был «Кабаре».
А.ФИЛИППЕНКО: На Бродвее. И когда надо было ехать на спектакль, она опоздала на автобус рейсовый, потому что там паром, это в Нижнем Манхеттене.
САША: Нет, это на Стейтен-Айленде.
ПАВЕЛ: Какой Стейтен-Айленд, если Лонг-Айленд он назывался? Мы жили на Лонг-Айленд Ну черт с ним, не важно.
А.ФИЛИППЕНКО: Так вот, а я стал голосовать и останавливать машину, и оказывается, это запрещено законом. Через 30 секунд на той стороне полицейские выходят, все, как в кино: один блондин, другой черный, кобуры раскрыты. Я сразу ручки показываю: ничего нет. «Саша, вперед, объяснись!» Действительно, опаздывает на паром.
ПАВЕЛ: На чистом русском: «Ваша регистрация?»
А.ФИЛИППЕНКО: Я в сторону сразу отошел, чтобы не мешать. Смотрю блондин уже «поплыл» через 30 секунд. Что-то такое, потом: «Гоу!» — сажает в полицейскую машину, включает мигалку, разворачивается и успевает к рейсу.
С.КОРЗУН: Через две осевые, понятно, разворачивается, как и у нас.
А.ФИЛИППЕНКО: Да. Поэтому все х

Александр Филиппенко: «Мутит от этой «ностальгии» по коммуналкам и парадам» | Персона | Культура

Сейчас в почёте — сплошная попса. А Александр Филиппенко продолжает читать со сцены классику – стихи, прозу.

Юлия Шигарева, «АиФ»:  Александр Георгиевич, и как, слово это, как когда-то написал поэт, отзывается?

Александр Филиппенко: Отзывается! Это действительно хороший вопрос, потому что в этой программе, которую готовлю к 95-летию Александра Солженицына и буду читать в Зале им. Чайковского его «Крохотки», должна происходить активная работа Души и Ума. И я видел это — на гастролях в Сибири, в Рязани, — когда во время действа в зрительном зале вдруг паузы возникают… А в Москве в маленьком театре «Практика» я читаю «Один день Ивана Денисовича» — на пустой сцене, где только карта, словно мухами, усижена точками лагерей ГУЛАГа, и пять лагерных фонарей. Зрители встают в конце! Поэтому — да, отзывается.

Я же ведь уже почти 50 лет этим занимаюсь — литературно-музыкальными композициями. У нас программа была с Алексеем Уткиным, знаменитым гобоистом, — «Триумф художест­венного вкуса» называлась. А потом захотелось что-то новое сделать. И Наталья Дмитриевна Солженицына подсказала мне мысль о «Крохотках».

Осветитель

– «Триумф художественного вкуса»… Вы, Александр Георгиевич, идёте явно вразрез с современными тенденциями, где сегодня сплошь триумф безвкусицы. Вас триумф этой безвкусицы расстраивает? Оставляет равнодушным?

Огорчает, конечно. Ведь так нас учили — что театр должен заниматься нравственными проблемами. У Зощенко сказано. «А мы… своим смехом хотим зажечь хотя бы небольшой фонарь, при свете которого некоторым людям стало бы заметно, что для них хорошо, что плохо, а что посредственно. И если это так и будет, то в общем спектакле жизни мы посчитаем свою скромную роль лаборанта и осветителя исполненной». Такими словами заканчивается мой спектакль. Что к этому ещё можно добавить?

– А вот эти «Крохотки» солженицынские — вы их про что читаете? Ведь очень часто автор вкладывает в произведение один смысл, а читатель считывает совершенно другое.

– Что вы, там всё написано! В каждой «Крохотке» есть финальное предложение — неожиданный вывод, который делает Александр Исаевич. И который заставляет и читателя, и зрителя задуматься. Вот он начинает говорить про молнию, которая расколола дерево, а заканчивает словами: «Так и нас, иного: когда уже постигает удар кары-совести, то — черезо всё нутро напрострел, и черезо всю жизнь вдоль. И кто ещё остоится после того, а кто и нет». А дальше пусть каждый думает! «Не позволяй душе лениться! Чтоб в ступе воду не толочь, Душа обязана трудиться! И день и ночь, и день и ночь!»

– А зачем душе трудиться? У нас вся идеология сегодня направлена на то, чтобы душа не только не трудилась, а вообще отмерла бы.

– Каждый по-своему отвечает за своё слово. Кто-то позволяет себе пошло и бездарно врать, я же стараюсь по мере сил трепетно относиться к словам. Ведь «с художника спросится», говорил Евгений Вахтангов. Все мы ответим за то, что делаем.

Премьера моноспектакля «В поисках живой души: Гоголь, Зощенко, Довлатов» Фото: www.russianlook.com

Врачеватель

– Была в одной из ваших программ строчка: «Человечество хохочет, расставаясь со старьём».

– Вы поймите, я переводчик с авторского на зрительский! Я транслирую в зал то, что поэт Андрей Вознесенский предлагал в хрущёвскую оттепель: «расстаться со старьём». Нас так в 60-е приучили: автор — главный! Вчитывайтесь. А потом уже добавляйте своё. И уже зритель пусть сам решает, что из этих воспоминаний сдать в архив, улыбнувшись, а о чём задуматься.

– Вот мы и задумались — о том, как, хохоча, расставались с Советским Союзом. А теперь, просмеявшись, прослезились.

– Те, кто рассуждает об этом, ходили в детский сад при советской власти. Они не помнят реальной жизни при этом строе. Поэтому и прослезились. Меня мутит от этой «ностальгии» по коммуналкам и парадам.

Но что я могу как-то исправить — спектаклями своими, — я делаю. Я пытаюсь людей повернуть лицом к великой русской литературе. И часто зрители меня после концерта спрашивают: «Неужели это всё Гоголь написал? Не может быть!» И дальше звучит: «Неужели с того времени так ничего и не изменилось?»

– А самому-то страшно не становится, когда читаете вещи, написанные век назад, а они звучат актуально?

– Помогают строчки из Левитанского: да, «было-бывало, обошлось, миновало»… И если бы кто-нибудь в 1981 году, когда я много выступал с монологом по мотивам пьесы «Взрослая дочь молодого человека», сказал мне, что будет происходить летом 1991-го, когда мы ночью переулками пробирались к Белому дому, я бы решил, что разговариваю с сумасшедшим.

И всё же… В конце каждого спектакля, особенно когда читаю Солженицына, я чувствую, как происходит взаимный обмен. Чтобы разбирать, что именно пытался сказать писатель, — на это надо очень сильно душой затратиться.

По-моему, у Михаила Чехова была такая фраза: «Если некое облако повиснет между зрительным залом и сценой, это и есть спектакль». Я благодарен Александру Исаевичу, что мне удаётся получить огромное удовольствие от чтения и передать это удовольствие зрителю, который пребывает в раздумье и получает от этих раздумий своеобразное удовольствие. Что они в состоянии ещё что-то чувствовать и соображать.

Александр Филиппенко в роли Ричарда Эрлиха и Сергей Юшкевич в роли Джеймса Додда (слева направо) в сцене из спектакля по пьесе Дональда Маргулиса Скрытая перспектива в постановке режиссера Евгения Арье в театре Современник Александр Филиппенко в роли Ричарда Эрлиха и Сергей Юшкевич в роли Джеймса Додда (слева направо) в сцене из спектакля по пьесе Дональда Маргулиса «Скрытая перспектива» в постановке режиссера Евгения Арье в театре «Современник». Фото: РИА Новости

– Почему зритель слышит вас?..

– Опять «почему?»!.. Не знаю! Это у него, у зрителя, надо спросить!

– Но спрошу у вас: почему зритель слышит Солженицына на ваших концертах, но сам он при жизни услышан не был?

– Прежде всего не надо забывать о том, что это были разные страны — та, в которой он написал «Один день Ивана Денисовича». Когда его высылали — это была вторая страна. Пока он жил в Америке, здесь сформировалась третья. Вернулся он в четвёртую. А мы сейчас живём в пятой.

– И эта пятая оглохла?

– Анализом таким должны заниматься не мы с вами, а литературоведы и театроведы. «Круглый стол» организовать. Дискуссию. Теперь спросите: «Почему её нет?» Отвечу: «Это не ко мне, это к организаторам подобных действ». Дальше спросите: «Смотрите ли вы подобные дискуссии?» Отвечаю: «Нет! Не смотрю».

– «Почему?» — спрошу я. Ведь в споре же рождается истина.

— Меня, студента физтеха по специальности «инженер-физик», научили, как в течение 10 секунд понять, с кем ты имеешь дело. Это система координат и ценностей, в которой ты живёшь, или это разговоры совсем с другой планеты? Так вот, у меня нет точек соприкосновения с теми людьми, что ведут сегодня дискуссии по телевизору. Это же намного легче — вот так расплеваться лёгкими броскими словами, за которыми ничего не стоит. Они мне неинтересны. Мне интересны «Крохотки». Или Горький.

– 60-е годы дали мощнейший выброс искусства в абсолютно несвободной стране…

– Про это пишут тома, дорогая! Тома! Про траву, асфальт, который ей нужно было пробивать, и т. д.

– И где всё это сегодня, в эпоху свободы?

– На Болотной!

– Не уверена! Что-то всплеска гениальных произведений после Болотной не случилось.

– Процесс идёт! Но мне гораздо интереснее и важнее спектакли готовить. Так повернуть, чтоб зрители будто в первый раз слышат — и Гоголя, и Гамлета с его «Быть или не быть?.. Достойно ли смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье». Вот они это всё и слушают, зрители. И думают, надеюсь. Из текста иногда такой глубиной дохнёт — как из шахты. «На дне» Горького. Я читаю сейчас три монолога Сатина — собрал их вместе. «Уважать надо человека. Не обижать его жалостью… Уважать надо. Особливо же деток надо уважать… ребятишек! Деткам-то жить не мешайте… Деток уважьте!» Вот Александр Исаевич Солженицын уважал Человека. Поэтому я и буду читать его гениальные тексты в Большом зале Консерватории.

Смотрите также:

«Однажды в театр я пришел с кирпичом» — Театрал

Для Александра Филиппенко нет запретных тем в искусстве. Благодаря кинематографу он стал самым ярким представителем «темных сил», сыграв Азазелло, Коровьева, Кощея, Смерть и прочую нечисть. Однако в театре это совершенно иной артист – мастер комедии и гротеска, в творчестве которого в последние годы все громче звучит гражданская позиция.
 
«Сон Гафта», «Предбанник», «Последнее свидание в Венеции», «Скрытая перспектива» – лишь некоторые звенья столь сложной цепи. Об актуальности Солженицына, непредсказуемых поворотах судьбы и роли случая в жизни Александр Филиппенко рассказал в интервью «Театралу».
 
– Александр Георгиевич, такое впечатление, будто вы задались целью перевести на язык театра всего Солженицына. Сперва «Один день Ивана Денисовича», сейчас «Крохотки», за ними последует, наверное, и «Архипелаг ГУЛАГ»?
– «Архипелаг», я думаю, обладает полиграфическим эффектом. Это для чтения «один-на-один».
 
Что касается «Одного дня Ивана Денисовича» – в чистом виде его величество случай. Раздался звонок из Библиотеки иностранной литературы. Мне предложили поучаствовать в интересном мероприятии: наша и чикагская библиотеки обсуждают одну книгу. Сначала был Фолкнер, а теперь читатели выбрали «Один день Ивана Денисовича». И просят меня прочесть главу из повести. Не раздумывая, ответил, что готов. Вечер прошел с успехом. В первом ряду сидела Наталья Дмитриевна Солженицына. После спектакля мы долго с ней беседовали. В ту пору был еще жив наш великий художник Давид Боровский, и первые идеи оговаривались с ним. Потом уже и сын его – Александр предложил четкое световое решение. И получалось, что репетиции спектакля продолжались уже вместе с публикой. Продолжались по точным замечаниям Натальи Дмитриевны – так неожиданно зарождался сценический вариант «Одного дня Ивана Денисовича».
 
– Получается, что и «Крохоткам» была заранее уготована сценическая судьба?
– Здесь снова все произошло по воле случая. Первый звонок был от Алексея Уткина («золотой гобой России»). Договорились о встрече. И у меня в гримерной после спектакля присели обсудить  будущую работу (мы хотели сделать совместный поэтический концерт, выбирали программу) и вдруг между делом вспомнились «Крохотки». Алексей сказал: «Наш ансамбль записал диск с прелюдиями Шостаковича. У меня предчувствие, что все это можно совместить с «Крохотками».
 
Я прихожу домой, читаю «Крохотки». Звонит Уткин: «Запись достал, завтра встретимся». Завтра встретились, посидели: раз, раз, раз. Подожди, так все сходится! По звуку и по «болевым точкам» и Солженицын, и Шостакович удивительно сочетаются друг с другом.
 
Звоню Наталье Дмитриевне и бодро рассказываю про эту идею. В трубке пауза и осторожно прозвучало: «Да, вполне может быть. Давайте подумаем…»
 
И стали мы совместно думать, потому что читать Солженицына очень непросто. Сейчас программа готовится к выпуску, и Наталья Дмитриевна колоссальную помощь нам оказала: нужно было учесть множество нюансов, поскольку Солженицын к инсценировкам относился настороженно.
 
– Когда Александра Исаевича не стало, к его творчеству был повышенный интерес. Но прошло уже несколько лет. Не чувствуете вы одиночества, когда выступаете с его произведениями?
– Нет. Слово Солженицына и сегодня звучит современно. Я читал «Крохотки» даже в Школе-студии МХАТ. Все прошло отлично и «раздумчивые паузы» были и смех. А в конце ребята подошли и говорят: «Сейчас бы еще раз послушать!» Это подтолкнуло меня произносить вступительное слово. Настроить публику на совместную работу и сердца и ума буквально с первых фраз Солженицына.
 
– Ваш излюбленный стиль на сцене – гротеск. А сочетается ли с гротеском творчество Солженицына?
– Сочетается. Я даже сам не ожидал, но смеются зрители на «Одном дне Ивана Денисовича». Там и в тексте уже есть определенный посыл, а я как «рыбак» вожу зрителей по тихим заводям, а потом внезапно – хлоп! – и подсекаю. Юмор сменяется болью за человеческую судьбу, загубленную в сталинских лагерях… И всегда в финале все встают, как в минуту Памяти.
 
Не скрою, были у Натальи Дмитриевны замечания, она приняла мой вахтанговский подход и поддержала, однако добавила: «Александр, меньше графики – больше акварели». А в «Крохотках» на ее поправки объясняю, что почти весь мой чтецкий опыт «прорастает» из ранней «Таганки», где я работал в начале 70-х, а Наталья Дмитриевна мне в ответ: «Ну и прекрасно, хорошая любимовская школа, но только в «Крохотках» давайте без Брехта». 
 
Дальше хочу только отметить, что в нашем театральном училище Борис Евгеньевич Захава поставил бы Наталье Дмитриевне зачет по режиссуре.
 
– На «Таганке» вы работали в годы расцвета театра. Но в последние годы там многое изменилось: следите за его судьбой?
– Для истории нашего театра «Таганка» навсегда останется великой «Таганкой» эпохи брежневского застоя. Что касается меня, то я встретил там и пятилетие, и десятилетие театра (это был 1974 год). И сколько памятных событий с этим театром было связано помимо великих спектаклей. Например, я организовал первый концерт джазмена Алексея Козлова с первым составом джаз-рокового ансамбля «Арсенала». Юрий Петрович был в отъезде. Николая Лукьяновича Дупака (директора) слово «джаз» не пугало, и мы с месткомом замаскировали концерт «Арсенала» под вечер отдыха театра на Таганке и «Современника». Алексею важно было собрать свою публику в центре Москвы. Дело было летом после спектакля, погода отличная, жара прошла, но уровень звука и уровень публики был за 100 градусов. 
 
А еще был футбол. После августа 68 года прошло не так много времени, а театре объявление: «СССР – ЧССР Футбольный поединок». И внизу помельче: «Театр на Таганке – Латерна Магика». На поле вышли и Фарада, и Шаповалов, и Хмельницкий… Мои чешские друзья долго помнили, что Хмельницкий им два гола забил.
 
И третье «дело-грандиозо» (при этом надо вспомнить какая удушающая атмосфера идеологической цензуры царила вокруг) – наши поездки на весь выходной вторник в Белые столбы. Мы называли это «доворовыванием культуры», поскольку только там можно было посмотреть современное достойное зарубежное кино, которое не шло в прокате. Утром дирекция заказывала нам автобус. Мы везли шоколадные наборы для киномеханиц и билеты в театр для руководства Госфильмофонда. Три фильма смотрели за один раз. Глубоким вечером шли возбужденные через березовую рощу на электричку.
 
– То есть своего рода диссидентство?
– Это был дух Таганки того времени. Потом появились закрытые просмотры в «Иллюзионе», которые начинались в 11 вечера. Такой своеобразный ночной киноклуб театральной молодежи. Но за этим уже о-о-очень следили соответствующие органы. А мы чувствовали себя свободно… В Театре «Моссовета» мы играем спектакль Юрского «Предбанник», – там есть такая фраза: «Мы пришли из тесноты и неволи, где у нас была свобода плевать на эту тесноту и неволю».
 
А «Таганка» всегда давала ощущение, будто есть островок свободы. Кстати, Юрий Петрович уже тогда пытался перевести всех на договор. Но его затея не реализовалась, поскольку в правовом и финансовом отношении у актеров слаба была защита. Да и опыта составлять договоры у нас не было. Я убедился в этом лет десять спустя – в 1983 году, когда снимался в кино с американским артистом. Его договор с киностудией был толщиной с Большую советскую энциклопедию. И, разумеется, это не шло ни в какое сравнение с моим жалким листочком договора, который я подписывал когда-то на киностудии в те годы.
 
– Наверное, большую часть листа занимала графа «актеру запрещается»?
– Нет, почему же? Не запрещается, а актер «обязан», «обязан», «обязан»…
 
– С советских времен прошла уже четверть века, но не кажется ли вам, что у театров все равно еще слабый опыт для заключения договоров с артистами?
– После того как российский театр из Идеологического отдела перешел в Отдел соцуслуг, он приобрел новое качество. И, наверное, в этом качестве успешнее могли бы работать «сборные» труппы. Театр-Дом закончился вместе с театром Ефремова, Товстоногова, Эфроса, Любимова…
 
Ну, это вы меня своими вопросами куда-то ни туда заманили.
Нужно уметь вести диалог «актер-директор», нужно четко оговаривать права и обязанности.
На дворе XXI век, а множество театров наших по-прежнему живет в старом времени.

– А почему процесс перехода на новые рельсы такой долгий?
– У Довлатова есть слова о том, что советская власть внутри нас сидит. Нужно побороть в себе коллективную безответственность, лень, ложь …
 
– Сегодня вы играете в спектаклях Театра Моссовета, «Современника», «Школы драматического искусства». А еще в вашей жизни были Театр Вахтангова, Et Cetera, «Сатирикон» и «Табакерка»…
– За этой работой стоят десятки сыгранных ролей. Но при этом на улицах мне по-прежнему говорят: «Привет, Кощей». Недавно и вовсе мужик подошел, похлопал по плечу: «Кощей, ты говорил, что наше время еще не наступило. Так вот оно, наконец, пришло». Впрочем, бывают и совершенно неожиданные случаи. Например, меня встретил джазмен Герман Лукьянов. Я думал, он скажет теплые слова про монолог Славкина о джазе, который я читал в программе «Вокруг смеха», а он говорит: «Спасибо вам за Гоголя». Или на улице подошел человек: «Вы ведь играли командира подводной лодки?» – «Да, это был фильм «О возвращении забыть». Мужчина отдал честь: «Командир подводной лодки в отставке. Спасибо!»
 
– Я начал перечислять театры, в которых вы работали. А все-таки из этого перечня, какой театр вам дороже всего?
– Вахтанговский. Я работал там целых 20 лет после «Таганки» и это было как переход на другую планету. Моими первыми партнерами стали Борисова, Гриценко и Пашкова. Великая школа! А потом во многих спектаклях я был партнером Михаила Александровича Ульянова. Я сыграл Бухарина при его Ленине, Жданова при его Сталине, Бекингема при его Ричарде Третьем. Только истинно свободный человек мог себе позволить играть в те времена «вечно живого Ленина», а назавтра – «мерзкого убийцу Ричарда»…
 
Эта была настоящая академия. И к счастью, когда я пришел в театр на Арбате, я уже и в кино снялся, и на эстраде с сольными программами выступал. И старался выбирать, в каких проектах участвовать. Михаил Александрович говорил, что репутация складывается годами, но разрушить ее можно за одну секунду. «Следи за этим, – говорил он. – Потому что всегда найдется внимательный зритель, который не простит тебе промашку».
 
– И вы, конечно, ни разу не испортили свою репутацию?
– Трудным и ответственным был срочный ввод на роль Бекингема. Ульянов мне сказал, что в спектакле произошли перестановки и после десяти репетиций придется играть мне. Сколько лет прошло, но я и сейчас с содроганием вспоминаю те дни. «Провалится Филиппенко или нет?»…  Сначала я встретился с переводчиком Михаилом Донским, и мы долго бродили по Переделкино – говорили про шекспировские времена. Однако роль получалась с налетом Шиллеровского романтизма. Ходил маялся за кулисами и вдруг набрел на декорационный сарай, провел ладонью по стене, нащупал кирпич и у меня как промелькнуло – вот! – по Гротовскому – память тела, которая разбудила эмоциональную память, отбросив Корнеля, Расина, я ощутил другую фактуру шекспировского времени. Вспомнился английский фильм «Лев зимой», где герои ходят среди коров и кур, а под ногами у них – месиво из помета, крови остатков еды… и роль сложилась. 
 
Но это только начало истории, поскольку каждый раз перед второй картиной я шел в этот сарай – гладил кирпичи. Шло время. Но однажды в начале сезона в сентябре, заглянул в сарай перед второй картиной – пощупал стену рукой, а там известка. Летом был ремонт, и мои кирпичи покрыли штукатуркой. Как думаете, какие были мои действия? На следующий спектакль я принес старый кирпич с Арбата. Он долго лежал в моем гримерном столе, наводя ужас на наших уборщиц.
 
– Вы считаете себя баловнем судьбы?
– Баловнем судьбы я себя не считаю. Мне все давалось Трудом, Работой. Но зато я встретил много хороших людей, прекрасную литературу, и гениальных партнеров – это было мое третье высшее образование после Физтеха и Щукинского училища. 

актер АЛЕКСАНДР ФИЛИППЕНКО — Мнение

«После слова «свобода» следующее по значимости – «ответственность…»

На сцене Таганки состоится уникальный поэтический вечер «Гафт – Филиппенко: «Апрельские тезисы». Александр Филиппенко будет читать стихи Есенина, Кирсанова, Левитанского, Высоцкого. В интервью Александр ФИЛИППЕНКО рассказал, чем обусловлен подобный выбор программы и насколько важен для него диалог с залом.


– Старшее поколение, зубрившее «Апрельские тезисы» к экзаменам по истории, обществоведению или научному коммунизму, наверняка встрепенутся, услышав такое название. Кому такая креативная мысль пришла в голову и как объяснить молодежи, что это такое, и что вообще скрывается под этим заголовком?

– Это Гафт придумал, когда он это произнес, я также встрепенулся, как и вы. Это все, что нам нужно для начала от зрителей, а дальше все будет зависеть от того материала, от тех стихов, которые мы будем читать, от того, чем будут наполнены эти наши «Апрельские тезисы». Кстати, по слухам, на складе Театра на Таганке где-то должна лежать мемориальная доска «В этом доме выступал В.И. Ленин». Когда мы с Гафтом готовили программу, все время спорили. У каждого своя позиция, каждый желает высказаться и что-то сообщить залу, и у нас должен обязательно возникнуть диалог с залом. Нам просто необходима помощь зрителя, работа его души, ума и сердца.

– Как сложился ваш тандем с Гафтом? У вас ведь уже сыгранная команда?

– Можно много слов наговорить, но главная разгадка: мы родились в один день, и этим все сказано. Так звезды сошлись…

– Таганка – ваша молодость, символ протеста. Все возвращается на круги своя, против чего сегодня вы протестуете?

– Мы не протестуем, а просто высказываем свои тезисы, а отобрали мы их из знаменитых вахтанговских тезисов, вот почему я в середине 2012 года обращаюсь в зрительный зал с этой памятной сцены со своим старшим партнером и товарищем Валентином Гафтом. А с Таганкой – тоже судьба: мы случайно увиделись с Валерием Золотухиным, и он предложил мне использовать удачный момент: как раз в это время их театр уезжает на гастроли в Баку.

– А вы читали когда-нибудь Высоцкого в этих стенах? Вы ощущаете внутренний трепет?

– Нет, не читал. Но мы вместе когда-то на этих подмостках выступали. Конечно, площадка памятная, и некоторый трепет, разумеется, есть. Я вот недавно показывал Таганку своей дочке (она у меня помощник и звукорежиссер всех программ) заветное закулисье, и там мы как раз столкнулись с Золотухиным, и сразу обо всем договорились. Его величество – случай! Он играет в творческой биографии актера главную роль. Важно быть готовым к этому случаю, вот что: мы ведь в одной гримерке с Валерой сидели, и он когда-то предложил мне поехать с ним сниматься в «Бумбараше»…

– Над вами есть сегодня какое-то руководство?

– Непосредственное руководство, конечно, есть, когда работаешь по договору: это и театр имени Моссовета, и Москонцерт, и дирекция «Современника», но главный начальник – это, конечно, моя семья. Так что после заседаний нашего домашнего «худсовета», моей главной дирекции, я и отбираю репертуар.

– Александр Георгиевич, прошли времена удушающей цензуры, всякого рода комиссий, но с экранов и театральных подмостков хлынула страшная лавина, сметающая весь культурный слой на своем пути. Как вам удается сегодня сеять «разумное, доброе вечное»?

– Очень сложно всё. Сегодня у нас другая страна, другая планета, но важно, что все зависит сейчас от вас лично. В советское время достаточно было двух-трех аллюзий, двух-трех намеков, а теперь надо выкладываться весь сольный концерт, все же зависит от тебя. Поэтому я не участвую в сборных концертах, разве что с моими друзьями, будь то Гафт или ансамбль Алексея Уткина. Когда-то от Театра Вахтангова мы выступали вместе с Михаилом Александровичем Ульяновым. Еще была такая концертная бригада: Высоцкий, Хмельницкий, Таня Сидоренко, я. В студенческом театре мы с Семеном Фарадой выступали на эстраде с концертными номерами. А вообще я на сцене выступаю с 1958 года. Сначала была «Гармонь» Твардовского, потом светловские стихи, потом студенческий юмор, потом Гоголь, Салтыков-Щедрин, Зощенко, вот так все развивалось…Но главное, у меня есть возможность действительно делать то, что я хочу, и в удовольствие. Вот огромное количество моих киноролей и программ – и мне ни за что не стыдно, все они памятны, и о каждой можно рассказать, и каждая греет тебя какими-то приятными воспоминаниями. Но я волнуюсь каждый раз потому, что зритель – это составная часть спектакля, причем непредсказуемая.

– Как-то вы сказали, что чувствуете себя рыбаком, ловящим рыбу на удочку, когда у вас «клюет», вы эффектно выдерживаете паузу и подсекаете добычу…

– Самое главное, у рыбака должна быть наживка. Я каждый раз насаживаю на крючок разную наживку, и мне самому интересно, на что клюнет. Даже когда ты выступаешь в маленькой аудитории, ты волнуешься, ты собираешься. Этому давно меня научил Михаил Ульянов: какие бы споры, какие бы отношения ни были с партнерами, все это надо оставить за кулисами, в буфете, а когда ты выходишь на квадрат сцены, нужно быть очень ответственным и внимательным, потому что сцена не прощает, ты в одну секунду можешь растерять все свои завоевания.

– А какую самую большую аудиторию вам удавалось накрыть своей «рыболовной сетью»?

– Это были концерты, которые назывались «С музыкой вокруг смеха», в начале восьмидесятых. 1 апреля – день рождения Николая Васильевича Гоголя, и я в конце выступал с монологами Гоголя, и три тысячи зрителей замирали в одну секунду. Это, конечно, к искусству отношения не имеет, это – такая охота, когда ты можешь погибнуть, эта лавина может тебя накрыть. Я вспоминаю концерты в «Олимпийском», это ж полстадиона перекрыто, а вся остальная половина ждет тебя, и ты идешь из гримерки через поле к занавесу, а на той стороне шум тысяч людей… Я после выступления шел домой пешком по бульвару, чтобы восстановиться (такой был сильный обмен энергией).

– По роду своей театрально-концертной деятельности вы просто обязаны «перелопачивать» горы литературы. Чем вы руководствуетесь, когда решаете что-то включить в программу?

– Мне многое подсказывают друзья, что-то вспоминаю, например, что мы играли в студенческом театре, в студии МГУ «Наш дом», где во главе был триумвират: Рутберг, Розовский, Аксельрод. В начале шестидесятых мы впервые открывали для себя и Платонова, и Булгакова, мы в то время не знали этих фамилий, эти книги не издавались: «Голубая книга» Зощенко, полузапрещенные Ахматова, Цветаева, но эти далекие шестидесятые остались самыми памятными в моей творческой биографии. Как хорошо об этом сказал Сергей Юрский в спектакле «Предбанник»: «Мы пришли из тесноты и неволи, где у нас была свобода плевать на эту тесноту и неволю…». Следующее слово после свободы я бы поставил «ответственность»: а что ты лично можешь сделать?! А уж дальше по Левитанскому: «Каждый выбирает для себя: женщину, религию, дорогу, дьяволу служить или пророку, каждый выбирает для себя…».

– Достаточно ли вам собственного режиссерского опыта?

– Нет-нет, мне обязательно нужен режиссер, конечно, хотелось бы, чтобы Виктюк или Стуруа сидели в зале и тебя подправляли…

– У вас ведь и никаких атрибутов нет, разве что клетчатый пиджак. Кстати, а почему всегда клетчатый?

– Ну, так получилось…

– У Жванецкого – портфель, а у вас – клетчатый пиджак?

– Вообще-то не всегда. Солженицына я читаю в черном. Давид Боровский, с кем мы начинали, сказал мне: «Никаких бушлатов, будешь в строгой черной тройке…». И Гоголя я, конечно, читаю не в клетчатом пиджаке…

– А в каком?

– В полосатом (смеется)…

– С вами всегда работает ваша дочь в качестве звукорежиссера…

– В начале девяностых мы с друзьями: и Жванецкий, и Карцев с Ильченко, и Градский, и Камбурова – участвовали в культурных программах Одесского пароходства. Туда можно было приехать всей семьей. Сначала это были круизы по Черному морю, а когда открылись границы, то буквально по всему миру. И дочка всегда была с нами. Я ей как-то сказал: «Вот же у тебя всегда плеер с собой, там есть кнопка, ты можешь ее нажать в конце моего выступления и включить мне рок-н-ролл». Она знает весь мой репертуар, и если мы меняем что-то, импровизируем, можем за полчаса все оговорить.

– Дети актеров растут за кулисами, а ваша дочь выросла на гастролях, вы как себе ее будущее представляли?

– «Выросла» она в МГИМО, у нее есть специальность, есть английский и итальянский. А работа со мной – это ее хобби, удовольствие, хотя свой процент она получает, но это – коммерческая тайна…

– И в связи с предстоящими майскими праздниками не могу не спросить: что для вас праздник?

– Это — отдых. Раньше это была активная театральная деятельность: в театре были детские спектакли, и я с удовольствием играл. Кстати, пока с вами говорил, вспомнил: у меня ведь много программ, штук десять, наверно, и пора пока остановиться, но детскую программу я все же хочу сделать. «Недопесок» Юрия Коваля – это моя мечта! Не только дети, но и бабушки будут смеяться…

http://www.newizv.ru/culture/2012-04-25/162797-akter-aleksandr-filippenko.html

«Новые Известия» 25 Апреля 2012 г

 

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о